Теория механизмов и души - Страница 2


К оглавлению

2

   Я поднялась с постели, на ходу стаскивая с себя сорочку, подтянула гирьки ходиков и направилась в ванную комнату. Большая вмурованная в пол ванна, в которой вполне могли разместиться двое, умывальник, ещё один комод и сложенная ширма в углу, которой я, кажется, ни разу не пользовалась. Здесь царили всё та же бронза и зеленоватый мрамор; дорогое, конечно, удовольствие, но я вполне могла его себе позволить.

   Пока принимала душ, смывая с кожи последствия тревожной ночи, пока тщательно чистила зубы у умывальника, меня не оставляло ощущение неправильности, будто из окружающего мира пропала какая-то важная деталь. А потом я наконец сообразила: зубная щётка была одна. Причём не только она, не хватало ещё некоторых мелочей, принадлежавших Чину.

   В груди разрослось тревожное предчувствие. Я тщетно пыталась его отогнать, успокоить себя, что всё нормально, что всему этому есть какое-то другое, простое и понятное объяснение. Получалось плохо.

   Я торопливо накинула приятный к телу шелковистый чёрный халат, сунула ноги в уютные домашние тапочки и вернулась в спальню, пересекла её в несколько быстрых шагов и открыла вторую дверь, ведущую в небольшой коридор. Крутая лестница, спускающаяся на первый этаж, -- и я уловила доносящиеся из кухни звуки, звон и треск, а ноздри пощекотал приятный запах жареных колбасок. Губы было тронула улыбка, но взгляд запнулся о пару чемоданов, стоящих подле входной двери. Улыбка увяла, не успев родиться, а тревога почувствовала волю и заполнила меня всю, от пяток до макушки.

   - Доброе утро, Чин, - проговорила я, входя в кухню. Мужчина невозмутимо хозяйничал у плиты, одетый отнюдь не в домашнее. Высокие сапоги, заправленные в них узкие бежевые брюки, белая рубашка с закатанными рукавами, алый жилет и фартук. Бордовый сюртук висел здесь же, на спинке стула. От моего голоса Чичилин вздрогнул, уронил в сковороду кусок скорлупы и стремительно обернулся. В глазах плеснулся страх застигнутого на месте преступления воришки, а губы попытались сложиться в улыбку. Получилось плохо и, кажется, он это понял, потому что гримасничать перестал.

   -- Здравствуй, Фириш, -- ответил он и вернулся к прерванному занятию. Как официально. Странно, что не на "вы" и без "госпожи".

   Я тихонько опустилась на стул, наблюдая за ним и ожидая, пока мужчина сам начнёт разговор. Помогать ему и спасать от ощущения неловкости я была не намерена. Движения Чина, пытавшегося вилкой выловить скорлупу, были суетливыми и неловкими, очень нехарактерными для его точных чутких пальцев, и почему-то это вызывало раздражение.

   -- Ты рано сегодня, -- всё-таки заговорил он, накрывая сковороду крышкой, опустил ладони на тумбочку. В мою сторону не посмотрел, разглядывая не то собственные руки, не то узорчатую плитку на стене. А я внимательно разглядывала мужчину и ждала, пока он наконец скажет то, что должен, и провалит из моей жизни.

   -- Так получилось, -- поморщившись, отмахнулась я. Желание делиться с ним страхами и подробностями ночного кошмара пропало вместе с зубной щёткой из ванной комнаты.

   -- Фириш, я... ухожу, -- всё-таки решился он. -- Хотел избежать разговора, оставил тебе письмо в прихожей, но раз так... Прости, но я так больше не могу.

   -- Ты у меня прощения просишь или у яичницы? -- тихо уточнила я, тщетно пытаясь отыскать в себе боль и обиду. Но было тоскливо, скучно и пусто. И немного противно -- от всей этой сцены, от этого глупого разговора, от глупого сна, заставившего меня подскочить в такую рань. А ещё почему-то холодно, хотя Тёмная сторона холодами не балует. Может, лучше было бы проснуться позже и просто прочитать письмо?

   -- Я... в Домну, почему я вообще должен просить прощения?! -- раздражённо воскликнул он, с грохотом передвинул сковороду на соседнюю холодную горелку и резко развернулся на месте. -- Я так больше не могу, довольна?

   -- Как -- так? -- переспросила я, разглядывая его лицо. Узкое, одухотворённое, с большими печальными тёмными глазами, обрамлённое спадающими на плечи волнистыми волосами цвета "быстрой лавы" -- ярко-оранжевыми, будто даже светящимися. Тонкая фигура; скорее изящная, чем мужественная, но при этом не производящая впечатления слабости. Так обычно сложены танцоры. Красивый и знающий об этом мужчина.

   -- Жить в твоей мастерской! -- он всплеснул руками. Жест был какой-то удивительно некрасивый, визгливо-женский и наигранный, истеричный.

   -- Ты туда даже не заходишь, -- поморщилась я, не отводя взгляда.

   -- Зато она заходит ко мне! -- Чичилин скривился. -- От тебя пахнет не духами, как от нормальных женщин, а смазкой. По всему дому раскиданы детали, даже в еде твои проклятые гайки, а в холодильном шкафу на самом видном месте -- банка с вонючей бурой жижей!

   -- Это моя работа, -- лёгкое пожатие плечами в ответ и спокойный ровный голос. Я разглядывала искажённое обидой красивое лицо и думала, насколько же, оказывается, просто обмануться в человеке. Я ведь его любила! -- От тебя тоже порой пахнет растворителем, но я же не возражаю против твоей работы.

   -- Вот! В этом вся разница! -- окончательно взвился он. -- Это у тебя работа, ремесло, а моя жизнь -- искусство! Творческому человеку нужна муза, а ты... слишком приземлённая, слишком примитивная. Сердце Домны, да мне порой вообще кажется, что ты не женщина!

   А, впрочем, полноте! Разве я могла в самом деле полюбить это эгоистичное пустое существо? Красивую куклу. Машината с человеческим лицом. Увлеклась. Привыкла к уюту, к присутствию в моей жизни кого-то более близкого, чем коллеги по работе и друзья. К постоянному присутствию в моей постели мужчины. Наверное.

2